Загрузка страницы...

Кругом вода

КиноМузыка online | 06.05.2010 | Рубрика: Кадры музыки | Комментарии

Кругом вода

«Остров – часть суши, со всех сторон окруженная водой». Это мы еще в школе проходили. Также с детства известно, что если остров —  так сразу загадки и приключения, сокровища и тайны. Иногда  – одиночество и надежда. 

Про Робинзона Крузо в 1972 году фильм снял Станислав Говорухин. Он тогда показал всем, что артист Куравлев может играть героев, и что классическую музыку нужно популяризировать не через скучные филгармонии, а, к примеру, через приключенческое кино: советские школьники (и не только) смогли услышать Вивальди в действии, и по числу прозвучавшей «Осени» из «Времен года» считали, сколько лет Крузо провел на своем острове. Необитаемом и опасном.

Не все обитаемые острова безопасны. Не на всех островах люди бывают предоставлены сами себе. Не на все острова охота возвращаться. Это как не все пластинки хочется переслушивать.

На этот остров, «Остров проклятых», плывут два полицейских. А может полицейский из них только один. А может и вовсе ни одного. Они плывут, чтоб расследовать побег сумасшедшей из спецлечебницы. Лечебницы, которая больше похожа на Алькатрас. И совершенно не понятно, была ли сбежавшая? Далеко ли убежишь? Кругом вода.

Единственное, что нам однозначно демонстрирует «Остров проклятых» Мартина Скорсезе, — человечество выработало за всю историю такое количество музыки, что совершенно необязательно ко всякому новому кинофильму  сочинять оригинальную. Достаточно выбрать.

Чтобы достойно наводнить «Остров проклятых» музыкой, режиссер пригласил специалиста, с которым сотрудничал еще на картинах «Бешеный бык» и «Король комедии», музыкального продюсера Робби Робертсона.

Однако до сих пор Робби Робертсону приходилось иметь дело в основном с рок-музыкой: в прошлом он главный автор и лидер-гитарист группы The Band, и позже продюсировал  проекты, так сказать, близкие по духу.

В «Острове проклятых» же нужно было подобрать музыкальное сопровождение для библейского потопа и кафкианских игр разума. Ни много, ни мало. Тут одним залом рокенрольной славы не обойтись.

Разумеется, выбор пал на академическую музыку, прежде всего, и Робертсон постарался на славу. На саундтреке можно обнаружить и классику, и авангард, и минимализм, и электронику. Пендерецкий с Лигети иШнитке, Инграм Маршалл с Джоном Кейджем, Макс Рихтер и Брайан Ино.

Даже звукорежиссерам задачу упростили, и половину спецзвукоэффектов можно было уже не искать. Брайан Ино, например, со своим эмбиентом, с тонкой шумовой палитрой. Нам Джун Пайк (Nam June Paik) с композицией, которую и  музыкой то не назовешь, однако шизофренический бред сам собой рисуется от  прослушивания. Называется она, кстати, «С почтением к Джону Кейджу» (Hommage ? John Cage).

А начинается все с Инграма Маршалла. То есть, мы-то видим судно, которое в тумане следует к острову. И главного героя, который в ванной комнате пристально всматривается в собственное отражение в зеркале. И явно не очень-то узнает этого парня с кусочком пластыря на лбу, что как знак вопроса «Кто это?».

Сочинение Маршалла идеально подходит к происходящему, потому что называется очень кстати «Fog tropes»(Тропы тумана) и исполняется на фог-горне, то есть на горне, который на судах используют во время движения в тумане.

«Fog tropes» длится минут десять, но достаточно и минуты, потому что потом судно швартуется, а звук фог-горна наскакивает на Пассакалию из 3й симфонии Кшиштофа Пендерецкого. Где струнные  звучат совершенно как трубы Иерихона.

Вообще, эти струны Иерихона преследуют главного героя и во сне, и наяву.

Горы ли трупов в лагере Дахау ему мерещатся, утопленные ли в озере дети под них всплывают, и звучит вопрос: «Почему ты не спас!?»

Снова и снова он оказывается лицом к лицу с тем, чего не было, или что было, но не с ним. «Это как пластинка! Снова и снова звучит один куплет!», — говорит ему главный доктор.

Единственная музыка, которая материализована в фильме – это запись Квартета для струнных и фортепианоГустава Малера. Мы видим и слышим пластинку. Она играет и в Дахау, и в лечебнице. И это будто послание из 19 века в век 20й. Малер, ушедший из жизни в 1911 году, наследник по прямой Бетховена и Брамса, еврей по происхождению, как нельзя лучше подходит для того, чтоб сбить с толку и главного героя, и зрителей. Почему полицейский сходу «угадывает мелодию»? Он уже мог слышать ее в Дахау и запомнил навсегда. Или он ее слышал вообще в другое время и при других обстоятельствах. Он освобождал вообще концлагерь или пластинка —  это тест на вменяемость? Расследует ли он происшествие в психиатрической клинике, или пытается вспомнить себя. «Нет никакого следствия. Ты в лабиринте!», — говорит ему одна из галлюцинаций.

Надо сказать, что галлюцинации у героя очень услужливые, и вопросы наводящие задают и советы дают. То жена явится, чтоб напомнить про пожар, то выяснится, что это не жена вовсе. То они на берегу озера с детьми, «Почему ты такая мокрая?» — под «4 гимна» Альфреда Шнитке,  то вся семья вдруг —  узники концлагеря и —John Cage  «Root of an Unfocus». И дождь. На острове все время идет дождь. Вода, вода.

Чтоб прояснить ситуацию, герой ищет какого-то поджигателя по имени Эндрю Лэддис. Того, из-за которого погибла жена. И возвращается в своих видениях в пылающие залы. И звучит «On the Nature of Daylight» Макса Рихтера, и жена шепчет: «Освободи меня, ты же сможешь!». Или вот — в огне Дахау и играет Малер. «Это как пластинка. Снова и снова звучит один куплет!»

Герой пытается противостоять наплыву вопросов. Обследует остров и видит крыс, бегущих, будто с тонущего корабля. Спастись не представляется возможным. Пути с острова нет. Огонь воде не помеха. Но можно, по крайней мере, дать знак. Кстати выясняется, что Эндрю Лэддис – это всего-навсего анаграмма имени героя (Тедди Дэниелс). И —  вдруг приступ пиромании — любимая машина главного доктора вспыхивает факелом.

Есть еще одна надежда – маяк. Маяк, который должен по сути своей освещать, указывать путь, на острове стоит этакой цитаделью зла. Герой следует туда перебежками, под Пассакалию конечно же.  Туда никого не пускают просто так. Там проводятся секретные опыты над «неизлечимыми преступниками». Там делается «новый человек». Почему-то всегда в 20 веке брались делать новых людей: то «немцы в концлагерях, то советы  в ГУЛАГЕ, то вот у нас — в лечебнице для душевнобольных». Тут «практикуют» лоботомию. Доктора ведь плохого не пожелают. Поскребли в мозгу – и ты уже совершенно нормальный зомби. Ну, или смерть.

На самом верху маяка героя встречает главный доктор, который очень разочарован. Лечение оказалось совершенно не эффективным и придется перейти к решительным мерам.

Герой отправляется в ванную комнату, принимает душ, избавляется, наконец, от этого вопроса в виде пластыря на лбу, и не то, чтоб вспоминает свое имя и находит свое прошлое.

Просто он принимает решение. Идет на маяк уже с легким сердцем Данко. На вопрос «что лучше — жить монстром, или умереть человеком?» у него есть ответ.

Подобно Макмёрфи (Кизи-Форман-Николсон), он идет на жертву, чтоб кому-то другому осветить путь к свободе. Чтоб во время потопа спаслись не только крысы.

Смотрим вслед уходящему Герою (Калогридис-Скорсезе-Ди Каприо) и, перефразируя классика, понимаем, не спрашивай, где этот остров: кругом вода.

Да, а для любителей досматривать до конца даже титры, музыкальный продюсер Робби Робинсон приготовил великолепный дижестив: уже знакомую нам пьесу Макса Рихтера «On the Nature of Daylight» он свел с очень созвучной фильму песней Дайаны Вашингтон «This Bitter Earth» («Эта горькая Земля»). Для послевкусия.

Игорь Минин




Теги: Альфед Шнитке Антонио Вивальди Брайан Ино Густав Малер Джон Кейдж Дьёрдь Лигети Игорь Минин Инграм Маршалл Иоганнес Брамс Кшиштоф Пендерецкий Людвиг ван Бетховен Макс Рихтер Нам Джун Пайк Робби Робертсон