Франция – известный производитель символов. Как правило, все они связаны с духом вольным, духом независимым. Свобода  – вот что во главе у французов, будь то песня, лозунг, скульптура, идея, блюдо, политическая система.

Марианна – национальный символ, а также прозвище Франции с 1792 года – голова молодой женщины во фригийском колпаке. Она олицетворяет национальный девиз Франции.

«Свобода, Равенство, Братство» – это тоже символ: девиз восставших революционных масс стал самым конвертируемым лозунгом на десятилетия.

С 1970 года комитетом мэров французских городов прототипом Марианны стала избираться одна из известных женщин страны. В 1978 году ею, например, стала певица Мирей Матье, а в 1985 — актриса Катрин Денёв.

Символ USD-демократии – Статуя Свободы  – была  подарена американцам французскими гражданами по случаю столетия американской революции.

Все французские символы экспортируются, в разное время для нас и Матье, и Денёв олицетворяли свободный дух Франции. А еще Азнавур с гимном вечной любви (только ему и веришь), или Патрисия Каас как мадемуазель, поющая блюз и предпочитающая красное вино.

Что касается Монтана – так он единственный пока француз, который у нас был  титулован именной песней (Делон как одеколон – не в счет). «Задумчивый голос Монтана звучит на короткой волне», – пел Марк Бернес, и ему вторила  страна.

А все потому, что именно Монтан в 1954 году стал первым, официально утвержденным «другом советского народа», именно он стал символом нового, послевоенного, мира, как тогда казалось, во всем мире.

Джо Дассен: родился в Нью-Йорке, учился в Штатах, корни имел в Одессе, главные песни ему сочинил итальянец, пел он про индейское лето, а ушел – летом олимпийским, вместе с нашим, с Высоцким. И для нас он, само собой,  самый французский француз. 

Совсем другое дело – Серж Генсбур. Вроде бы тоже и корни, и эмиграция родителей из советской страны, и песни хорошие, но во Франции он – настоящий символ бунтарского духа. И какие угодно французские музыканты – от рокеров до электронщиков – признают влияние, которое на них оказал Месье Эпоха-в-музыке. А у нас – большой вопрос. Ну, или многоточие. Или пробел.

Тут надо вспомнить еще один пассаж во французском стиле. Выражение, которое целиком вошло во многие языки, в том числе и русский. Enfant Terrible – говорим мы, когда речь идет о невозможном ребенке. Ребенке, которого все любят, но никто справиться не может.

Это как раз про Генсбура. Он таким уродился и таким ушел в край вечных мелодий. И на похоронах его президент Миттеран говорил речь, а Катрин Денёв читала стихи.

Во Франции его всей семьей-страной любили и любят. Боялись и баловали. Проклинали и боготворили.

А у нас – максимум один хит на слуху. И недоумение  – чего это все первостатейные красотки от него были без ума? Чего он там такое хрипел в своих песнях?

Вот наш, «Владимир Семёныч», тоже хрипел. Но как понятно и  душевно! 

Главный плюс фильма Джоанна Сфара «Генсбур. Любовь хулигана» – небольшая вероятность того, что про героя хотя бы узнают у нас и – быть может – послушают, и вдруг – полюбят.

Именно Героя, потому что фильм на самом деле называется «Генсбур. Жизнь героя». Прокатчики наши просто решили добавить названию есенинского хулиганистого шарма (charme, фр.).

Парижский озорной гуляка, как и полагается, еще в детстве проявлял себя enfant terrible. В  первой же сцене фильма  маленький Люсьен (именно так звали певца от рождения) в соответствующем антураже, на берегу моря,  предлагает девочке поцелуй. Зал готов  обрыдаться от умиления. Мальчик, которого Сфар взял на  роль, совершенный душка-ангельчик. Галантный кавалер и ухажер. И правда ли девочка отказала Люсьену в этом первом в карьере донжуана поцелуе, или вымысел – не известно.

Вообще, режиссер отдельным образом открестился от всех вопросов по поводу «правды». В титрах указал, что слишком любит Генсбура, чтоб делать о нем документальное кино, что интересует его «не правда о Генсбуре,  а его выдумки».

А выдумок тут пруд пруди. Маленький Люсьен занимался музыкой, но предпочитал положенным этюдам  веселые песенки. Причем, уже в этом возрасте понимал, «что именно нравится женщинам».

Ходил в художественную школу, но скучным портретам предпочитал прелестных натурщиц и рисованные истории.  Причем в историях рисовал такие натуральные подробности, что преподаватели от изумления и потрясения краснели, но не могли даже ругать его.

С талантами Генсбура всегда так было: не понятно, что с ними делать. Казнить или короновать. Оттого наверно был у него специальный персонаж – огромная Голова, которая и советчик, и искуситель, и эго, и альтер его. Мальчиком он ее нарисовал, под конец фильма с ней слился воедино. И весь фильм разговаривал с ней, разговаривал. Собственно, режиссер Сфар как известный рисовальщик комиксов не мог пройти мимо такой детали и снял историю взаимоотношений Мастера и Головы-Музы.

Из интервью:

- Серж Генсбур, почему на конверте вашего диска вы изображены с револьвером в одной руке и с букетом цветов в другой?

- Это дурная шутка. Тем, кому мои песни понравятся, я посылаю цветы, в противном случае – пулю в лоб, но цветы и в этом случае пригодятся. В принципе, это символ моего двуличия. 

Игра, лицедейство – вот что сильнее всего увлекало его всю жизнь. У нас это называется «ломать комедию» и не очень в почете.

У нас все «по-серьезному» должно быть. С нервом наружу.

А это как раз то, чего не любил артист.

Примечателен эпизод, когда его всерьез пригласили учить музыке еврейских детей, прошедших концлагеря, и он сомневался, а потом пришел и – сходу «взял» детскую аудиторию, потому что стал вести себя как ребенок. Привычным образом. Дети ему поверили, приняли за своего, и оркестр заиграл.

А еще он не любил левобережный шансон: в 60-70 гг. на левом берегу Парижа, в театрах, коих там множество, целый ряд авторов-исполнителей пели песенки под нехитрый аккомпанемент. Это пользовалось большой популярностью, и это приблизительно то, что мы привыкли называть французским шансоном (о русском шансоне Генсбур вряд ли догадывался). Стиль не любил и всеми способами избегал аккордеонистой простоты.

Маэстро не ждал милостей от природы и, имея классическое образование, французской музыке как настоящий Мичурин прививал ростки американского джаза или ямайского регги.

Поэтому его дискография так пестрит разностильем.

У него в арсенале есть песня – победитель «Евровидения» и концептуальные альбомы 70-х, когда было в моде выпускать не подборки разрозненных треков, а пластинки-связные истории.

Есть йе-йе «Baby Pop», которую за Франс Галь в фильме поет играющая ее Сара Форестье, а есть «Nazi Rock», которую исполняет за Генсбура Эрик Элмоснино. 

Эрик Элмоснино – одна из главных побед режиссера. Актер, который не просто играет Героя, а им буквально становится. Так попадали в роль, к примеру, Вэл Килмер, сыгравший Моррисона и Марион Котийяр – Эдит Пиаф.

На этот аттракцион перевоплощения стоит  посмотреть.

А еще «подсмотреть» как рождались шедевры.

Известно, что за одну только ночь, 26 – 27 мая 1967 года, он написал их три: «Harley Davidson», «Bonnie and Clyde», «Je t’aime… Moi non plus».

Это была «пора безумной любви» с Бриджит Бардо. И девушка просто попросила Сержа написать для нее «самую красивую песню о любви, которую он только может себе вообразить».

Так в голове Героя возник дуэт «Je t’aime… Moi non plus».

Вышла же песня гораздо позже. Не без скандала. И без Бриджит Бардо уже.

Кстати, у Сфара в роли Б.Б. – Летиция Каста. Она, конечно, скорее похожа на Зену-королеву воинов, чем на прекрасную Бабетту. Но зато и Бардо, и Каста в разное время избирались в качестве прототипа той самой Марианны – воплощенной Франции.

Тем пикантнее (еще одно французское слово) эта связь с главным хулиганом республики.

«Ты соответствуешь моему представлению о прекрасном: ангельская красота и демоническая безнадежность» (в пору записывать).

Скандалы Генсбур не то, чтоб любил. Он жил провокациями. У него всегда в руках был и тот самый букет, и тот самый револьвер. И не его вина в том, что публика выбирала не всегда цветы.

Самый большой скандал в его жизни, показанный в фильме, это эпизод «надругательства» над символом N1, над «Марсельезой».

Тут Генсбур сыграл на своем поле преобразователя природы музыки. И выиграл, разумеется.

С настоящими ямайскими растаманами он записал настоящую регги-версию главной французской музыки. И не смотря на то, что публика, мягко говоря, не очень приняла ее, и на то, что десантники – они оказывается и во Франции десантники, тоже, чисто по жизни, экспериментов не любят: за Марсельезу готовы были разорвать – дело было сделано. Генсбур «вернул Марсельезе ее первоначальный дух». Дух свободы, конечно, и независимости от условий и условностей.

Наши телевизионщики пожалели почтенную публику и показали версию частично-дублированную. В полно-дублированном варианте за Генсбура говорит Сергей Шнуров. И это хороший ход. Тоже эксперимент. По прививке Герою нашего charme: папа, мама у него из Одессы, про борщ и соленые огурчики он знает не из ресторанных меню, а когда говорит голосом Шнура – так и ждешь, что «щас как скажет же!». Наверняка, эта идея понравилась бы и режиссеру.

Сфар для себя тоже песню присмотрел: поет генсбуровскую  «J’ai Rendez Vous Avec Vous», что-то вроде, «с тобою навстречу». Понятно, что человек – с душой к Герою.

Интересно, что при изобилии генсбуровских сочинений, в фильме звучит и специально написанная музыка. Задача у Оливье Давье  была не из простых, но он изящно свел воедино нездешнее и тутошнее, Генсбура настоящего и его мифическую Голову,  а Болгарский (sic!) симфонический оркестр прекрасно исполнил задуманное.

Говорят, что хороший композитор должен уметь писать вальсы. В фильме есть песня «Valse De Melody», которую исполняет не Герой, а сам. За кадром поет Генсбур. Слушаешь и – как так свободно в одном человеке может быть все сразу – в голове не укладывается. Гений.

Игорь Минин